Лев и медведь: юмор в Войне и мире

УДК 82-311.6:398.223

Иконка: Аннотация Джефри Брукс

Перевод Дана Хазанкина
Картинка: Андрей Лукутин. Война и мир

Персонажи карикатурны до невозможности. В глазах отца пустейший ухажер —

человек современный, передовой, огромного ума, образованья, писатель, человек, которого вся Россия знает, может быть.

Он верит, что под руководством ленивого учителя его сын постигает естественные науки… и все. Ухажер же с учителем насмехаются над пожилой парой и обоими чадами, попутно пользуясь их наивностью и безволием. Фарсовая погоня в финале сводит героев на почтовой станции, где они наперебой требуют лошадей. Ухажер, став мужем, обнаруживает свою бесчестность. Учитель на деле оказывается дурнем. Отец спасает дочь, зять бессмысленно машет пистолетом, пьяный сын сыпет оскорблениями, а некогда уверенная в себе родственница плачет о том, как низко ценится в женщине ум. Пьеса заслуженно забыта и погребена в глубине многотомных собраний сочинений Толстого, но интересна как его ранний и малоуспешный опыт в чисто юмористическом жанре.

Гораздо лучше ему удавалось вкраплять юмор в крупные панорамы с, так сказать, большей глубиной резкости — как в своих великих романах. Когда происходит столько всего, юмор легко проглядеть, — но он там, несомненно, есть. На первых страницах Войны и мира Анна Павловна и князь Курагин заняты пустой болтовней о Наполеоне и решением своих корыстных задач. Появляется чуждый светским условностям Пьер, и Толстой отклоняется от реализма совершенно в духе Гоголя или Достоевского. Пьер хватает медведя, которого привели к Курагину, кружит с ним в танце, а потом они с Долоховым берут его кататься в карете. Пьер и Долохов ловят квартального, привязывают к медведю и пускают того в Мойку.

Этот эпизод настолько безумен, немыслим, до того исполнен лихой буффонады и вызова, что на него стоит взглянуть повнимательнее. Медведя Толстой выводит на сцену не вдруг. Князь Курагин называет Пьера медведем еще до происшествия.

— Образуйте мне этого медведя,

— говорит он Анне Павловне. Позже, придя к Анатолю, Пьер слышит крики знакомых голосов и рев медведя. Один из молодых людей таскает медведя на цепи, пугая им остальных. Это не медвежонок, а молодой медведь, достаточно крупный, чтобы устрашить. Перед прогулкой с медведем Пьер сливается с ним — метафорически и буквально:

…он ухватил медведя и, подняв его, стал кружиться с ним по комнате.

Это говорит автор. После некая гостья Ростовых, пересказывая историю, называет Пьера и его друзей разбойниками, тем самым уподобляя их выходку бунту — что по сути верно. Насилие над полицейским в автократическом государстве при Павле, вероятно, обернулось бы для Пьера и Долохова Сибирью. Гостья описывает события следующим образом, вводя в рассказ неизвестное третье лицо:

…[О]ни втроем достали где-то медведя, посадили с собой в карету и повезли к актрисам. Прибежала полиция их унимать. Они поймали квартального и привязали его спина с спиной к медведю и пустили медведя в Мойку; медведь плавает, а квартальный на нем.
— Хороша, ma chère, фигура квартального, — закричал граф,

помирая со смеху.

Она добавляет, что несчастного едва спасли. Толстой несколько раз возвращается к этому, отождествляя Пьера с медведем. Автор сообщает:

Пьер так и не успел выбрать себе карьеры в Петербурге и действительно был выслан в Москву за буйство.

Он подтверждает, что история достоверна и

Пьер участвовал в связыванье квартального с медведем.

Через несколько страниц медведь упоминается снова, в реплике Марьи Дмитриевны Ахросимовой, произнесенной у Ростовых:

Отец на одре лежит, а он забавляется, квартального на медведя верхом сажает.

Мать Долохова жалуется, что всю тяжесть наказания за выходку, учиненную приятелями совместно, понес ее сын.

В Петербурге эти шалости с квартальным, там что-то шутили, ведь они вместе делали?

— говорит она. Инцидент служит Толстому для развития сюжета: Долохов разжалован в солдаты, а Пьера отсылают в Москву, где развернется изрядная часть дальнейших событий. Важнее, однако, то, что юмор в романе разомкнул его, расширив его аудиторию.

В инциденте с медведем есть известная жестокость, которую Толстой смягчает посредством дружелюбных благодушных рассказчиков и своей собственной характеристики Пьера. Да, Пьер связывает квартального и медведя веревкой; но к этому моменту он сам, по воле Толстого, связан с медведем еще более тесно — целым рядом медвежьих черт: он неуклюж, силен, крупен, непредсказуем и свиреп, когда разозлят. Первое появление Пьера вызывает у Анны Павловны

страх, подобный тому, который выражается при виде чего-нибудь слишком огромного и несвойственного месту.

Наметив медвежий образ, Толстой отводит внимание читателя в сторону:

…этот страх мог относиться только к тому умному и вместе робкому, наблюдательному и естественному взгляду, отличавшему его от всех в этой гостиной.

Привив Пьеру медвежьи черты, он создал персонаж поразительной инаковости — обаятельного человека, заключенного в медвежье обличье. Пьер проходит почти через весь роман медведем — неприкаянный, не знающий, как себя повести, он часто до смешного нелеп, иногда жесток и временами по-звериному дик. Получился характер комический и в то же время слишком глубокий для комического, давший современникам и последующим поколениям пищу для множественных трактовок.

Художники, философы и писатели противопоставляли друг другу человека и животное на протяжении многих веков. Аристотель охарактеризовал человека как политическое животное. Менее известна ироничная автохарактеристика Руссо в Исповеди — оборотень, с которой Толстой был, без сомнения, знаком. Жак Деррида в Твари и суверене ставит вопрос о том, почему граница между человеком и другими животными имеет ключевое значение для философии. Люди определяют сущность человеческого поведения через отличия от поведения животного, а именно — через власть над собой и своими желаниями, организацию политических и социальных механизмов для ограничения дикого беспорядка и поведенческие нормы, выражающие превосходство цивилизации над варварством. Человекоподобный медведь в неволе выказывает страдание, а медведоподобный человек балансирует на границе человеческого, рискуя навлечь на себя порицающий смех. Хочется думать, что по крайней мере применительно к России это замечание Деррида является преувеличением. Однако И. Панаев использовал животную метафору именно в таком смысле. В знаменитом сборнике Физиология Петербурга, выпущенном Н. Некрасовым в 1845 году, он описал моральное падение литературного поденщика как возвращение в животное состояние:

Незаметно и постепенно он теряет стыд и чувство приличия — последнее человеческое чувство, отделяющее его от животного, — и делается способным на все.

Схожим образом Толстой напоминает о способности человека перенимать свирепость животного, заставляя Долохова перед дуэлью с Пьером цитировать знакомого медвежатника:

Иконка: К содержанию

Джефри Брукс. Лев и медведь. Страницы   1   2   3   4   5   6

Список использованной литературы

Окончание К началу
  1. Об ориентации Бахтина на советский опыт см.: Clark K., Holquist M. Mikhail Bakhtin. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1984. Как указывает Н.А. Паньков, Бахтин отождествлял Рабле с неофициальной культурой и фольклором в широком смысле, относя туда же Гоголя.
  2. Лихачев Д.С. Смех как мировоззрение // Лихачев Д.С., Панченко А.М. Указ. соч. С. 45.
  3. Там же. С. 25 — 26, 30. Как замечает Кэрил Эмерсон, идея о биполярности и карнавальности средневековой русской культуры может быть оспорена. См.: Emerson С. Tragedy, Comedy, Сarnival, and History on Stage // Dunning С., Emerson С. et. al. The Uncensored Boris Godunov: The Case for Pushkin’s Original Comedy, with Annotated Text and Translation. Madison: University of Wisconsin Press, 2006. P. 161 — 169.
  4. См., например: Рюмина М.Т. О миросозерцательных смыслах карнавальной культуры // Человек смеющийся. С. 78 — 88.
  5. Об этом см.: Taylor С. A Secular Age. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2007. P. 45 — 61. Исследователь подчеркивает роль юмора в создании антимира, противостоящего существующему порядку.
  6. 59) См.: Ровинский Д.А. Русские народные картинки: В двух частях. СПб.: Издание Р. Голике, 1900. С. 85 — 114.
  7. Об этом см.: Brooks J. How Tolstoevskii Pleased Readers… P. 538 — 559.
  8. Хороший обзор критических отзывов о романе см. в: Соболев Л. Современники читают Войну и мир // Вопросы литературы. 2007. № 6.
  9. Писарев Д.И. Старое барство // Роман Л.Н. Толстого “Война и мир” в русской критике. Л.: Изд-во Ленинградского университета, 1989. С. 59.
  10. Навалихин С. Изящный романист и его изящные критики // Дело. 1868. № 6. С. 4. См. также: Соболев Л. Указ соч.
  11. Цит. по: Гусев Н.Н. Летопись жизни и творчества Льва Николаевича Толстого. М.: Госиздат, 1958. С. 346.
  12. В этом я соглашаюсь со Зверевым и Тунимановым.
  13. Русская периодическая печать: Справочник / Под ред. А.Г. Дементьева, А.В. Западова, М.С. Черепахова. М.: Гос. изд-во полит. литературы, 1959. С. 376.
  14. Там же. С. 252
  15. Если считать показательным пример журнала Punch, то можно заключить, что такие юмористические журналы вообще выступали посредниками между устной и письменной культурами. См.: Leary P. The Punch Brotherhood: Table Talk and Print Culture in Mid-Victorian London. London: The British Library, 2010.
  16. Русский иллюстрированный журнал. 1703 — 1941. М.: Агей Томеш, 2006. С. 25 — 27.
  17. Русская периодическая печать. С. 424 — 425.
  18. Толстой Л.Н. Собр. соч. Т. 4. С. 8.
  19. Я касаюсь вопроса о читателях-друзьях в: Brooks J. Readers and Reading at the End of the Tsarist Era // Literature and Society in Imperial Russia / Ed. William Mills Todd. Stanford: Stanford University Press, 1978. P. 97 — 150.
  20. Ямпольский И. Война и мир Л. Толстого в пародиях и карикатурах // Звезда. 1928. №. 9. C. 113.
  21. Искра. 1868. № 12. С. 144.
  22. Там же. № 14. С. 171; Там же. № 15. С. 184.
  23. Там же. № 16. С. 195.
  24. Искра. 1869. № 2. С. 23.
  25. Там же. С. 21.
  26. Там же. № 9. С. 111.
  27. Искра. 1869. № 2. С. 23.
  28. Там же. № 5. С. 64.
  29. См.: Поповкина Т., Ершова О. Первые иллюстраторы произведений Л.Н. Толстого. М.: Изобразительные искусство, 1978. С. 11 — 13. Рис. 1 — 29.
  30. Ямпольский И. Указ. соч. С. 111.
  31. Искра. 1869. № 4. С. 2.
  32. Об этом см.: Morson G.S. Hidden in Plain View: Narrative and Creative Potentials in “War and Peace”. Stanford: Stanford University Press, 1987. P. 164 — 169. Я благодарю Инессу Меджибовскую за ценные мысли касательно этих подписей.