Лев и медведь: юмор в Войне и мире

УДК 82-311.6:398.223

Иконка: Аннотация Джефри Брукс

Перевод Дана Хазанкина

Городовой смеется над собой, и в таком самоуничижительном юморе нет и йоты жестокости. Читателю предлагается посмеяться вместе с городовым и вдобавок — над своими слабостями. Толстой, в свою очередь, побуждает читателя смеяться вместе с Пьером, даже если сам Пьер, вероятно, стал бы высмеивать себя лишь перед равными, вроде князя Андрея.

Самоуничижительный смех городового был тогдашней производной юродства, глубоко укорененного в русской культуре. Юродивые играли важную роль в православной традиции, и их шутки несли в себе моральный заряд и зачастую имели глубокий смысл. Кроме того, шутка городового опиралась на традицию фольклорного Иванушки-дурачка, чье простодушие побеждало зло к вящему удовольствию слушателей. Пьер, с его наивными намерениями и необъяснимой удачливостью, имеет общие с Иванушкой-дурачком черты. Можно проследить дурачество Пьера сквозь весь роман, начиная с непреднамеренной женитьбы на прекрасной Элен и далее, через шатание наугад по полю битвы, отношения с масонами, последующую женитьбу на Наташе и связь с будущими декабристами. Но Толстой не сказочник, а Пьер — не Иванушка-дурачок, и потому его характер дополнен самосознанием. Пьер как простак способен наблюдать и оценивать себя и остальных, но также способен оставлять эту роль и проявлять другие аспекты своей личности.
Картинка: Пьер Безухов поцеловал в губы Наташу Ростову!

Толстой обрисовал с юмором не только Пьера. Точечный юмор, украшающий самые неожиданные контексты, удался Толстому гораздо лучше его ранней тяжеловесной сатиры. Он высмеивает одержимость Наполеона своей исторической миссией и предваряет его появление в романе ироническим изображением Кутузова. Кутузов, который, как знали читатели, оказался умней Наполеона, возникает, проходя

медленно и вяло мимо тысяч глаз, которые выкатывались из своих орбит, следя за начальником.

Затем он задремывает на военном совете и, пробудившись под занавес, учит, что перед сражением важнее всего выспаться. Лишь после этого Толстой показывает Наполеона, с пафосом восклицающего перед войсками:

— Я сам буду руководить вашими батальонами.

Через Кутузова Толстой пародирует стереотип великого полководца и высмеивает Наполеона за старание соответствовать этому стереотипу.

Обнаружив толстовский юмор, соблазняешься трактовать его в свете современной Толстому и знакомой ему европейской элитарной культуры, где печатная юмористическая продукция занимала гораздо более видное место, чем в России. Ошибочность такого решения может быть обоснована все той же ключевой ролью медведя. В европейской культуре того времени медведи держались в тени, выходя из нее прежде всего в качестве милостивых хозяев, приютивших Златовласку. Лишенные той всеохватной власти, которую они имели над русской фантазией, медведи в европейском сознании не обладали и внутренним напряжением, могущим породить юмор. Толстой же принадлежал к культурной традиции, в которой медведь был стихийной силой. Медведи у Толстого не бывают просто причудливыми зверями — они всегда описаны как подлинно дикие существа. В свои сборники для народного чтения 1870-х он включил сказку Три медведя и басню Медведь на повозке. Он описал медвежью лютость в рассказе Охота пуще неволи, в котором медведь едва не пожирает повествователя-охотника.

Медведи могучи и опасны, это хозяева лесов и символ России. Во время Крымской войны Оноре Домье, Джон Тенниел и другие художники рисовали дикого медведя, угрожающего Турции. Тогда же в России медведи фигурировали в фольклоре, в цирках, на рынках, ярмарках, в выступлениях бродячих артистов, в виде игрушек. Ручные медведи были забавой царей и золотой молодежи времен Толстого. Медведи были объектами древнего культа и в сказках близко сообщались с людьми. Им давались ласковые прозвища — Миша, Матрена, Аксинья или Михайло Потапыч, и народное сознание приписывало им способность превращаться в людей. Как говорит в своем исследовании А. Синявский,

медведь в сказках способен вступать в брак с женщиной и иметь сына-человека.

Люди в русском фольклоре также сплошь и рядом отождествляются с различными животными, часто для того, чтобы подчеркнуть их отрицательные черты. Гоголь использовал этот прием в Мертвых душах, сделав Собакевича, вопреки его фамилии, весьма похожим на средней величины медведя. Он дал Собакевичу медвежью заторможенность, неуклюжесть и бурый фрак. Пушкинской Татьяне снится, что медведь подхватывает и приносит ее в шалаш, где сидят чудовища кругом, после чего медведь исчезает и появляется Онегин.

Таким образом, толстовский медведь имеет ясную родословную, восходящую к средневековой Руси. Россия, которую миновали Возрождение, Реформация, Контрреформация и большая часть Просвещения, сохранила более прочную связь со средневековыми корнями, чем другие великие европейские державы. Поэтому танцующие медведи не были неожиданностью в романе о России начала XIX века или даже более позднего времени. Средневековый русский юмор дошел до толстовских времен в праздниках, играх, танцах и комических амплуа наподобие скоморохов, балагуров, раёшников и юродивых. В романе эта сфера представлена гусарами, барынями, ведьмами, паяцами, медведями и ряжеными на Рождестве. Ростовы, помимо того, держат шута по прозвищу Настасья Ивановна. Княжна Марья привечает в Лысых Горах богомольцев, которых вышучивает перед Пьером князь Андрей. Тот же набор комических персонажей обретается в народных песнях и историях о крестьянских и казачьих восстаниях, равно как и в лубке и лубочной литературе. Народный русский театр XVIII — XIX веков отразился в Петрушке Стравинского.

Эпизод с квартальным в романе и характеристика Пьера и Долохова как разбойников соотносятся с бунтарской линией народного юмора, которая была исключительно востребована во время начала работы над Войной и миром. Когда Толстой приступал к роману, Искра избрала мишенью полицейских. В 1859 в журнале появился рисунок, на котором полицейский бранит пешехода, свалившегося с моста из-за сломавшихся перил. Полицейский винит пострадавшего за то, что тот на них оперся. Юмор строится на иронии: хорошо одетый горожанин, несомненно, рассчитывал на крепость перил, а страж правопорядка совершенно позабыл свои прямые обязанности. На другом рисунке с той же страницы человек спрашивает почтового работника о пропавшей посылке, которую тот прячет за спиной.

Таким образом, многовековая юмористическая традиция была жива и доступна писателям и художникам, принадлежавшим к элитарной культуре толстовской эпохи. Не без оглядки на народную русскую традицию и ее советский извод М.М. Бахтин воспел низовой слой смеховой и развлекательной культуры и проанализировал его мятежный характер в классическом труде Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. Бахтин осмыслил карнавал через утопическое устремление к критике существующего порядка. В условиях сталинской России он не мог провести прямых параллелей с русскими и, тем более, советскими реалиями, но читатели проводили их сами. Вскоре после смерти Бахтина эта тема была подхвачена Д.С. Лихачевым.

— Смех, — писал он, — создает бесконечное количество двойников, создает смеховую тень действительности, раскалывает эту действительность.

Иконка: К содержанию

Джефри Брукс. Лев и медведь. Страницы   1   2   3   4   5   6

Демоны и зомби современной науки
Картинка: Александр Клименко. Демоны и зомби современной науки

Александр Клименко. Демоны и зомби современной науки

Мы привыкли, что наука — это безупречная логика и обязательная проверка теории экспериментом. Однако, в реальности даже современным ученым и философам сложно избежать мифологического взгляда на мир и отказаться от древних метафор.
     А уж об обычных людях и говорить нечего! Оказывается, в научных теориях вполне могут обитать демоны прошлого, а эксперименты могут быть не только реальными, но и воображаемыми. Парадокс, но от этого они не становятся для мира науки менее ценными.
Мыслительные эксперименты
Начиналось это все как упражнение для ума еще во времена Древней Греции. Философы и ученые, а в античности особой разницы между ними не было, с удовольствием спорили о довольно странных вещах. Например, о том — догонит ли Ахиллес черепаху? Или о том, является ли ощипанная курица человеком, если признаком «человечности» считать двуногость и отсутствие перьев?
     Тем не менее, именно в подобных спорах и рождалась научная традиция мыслительного эксперимента. В век роботов, космических кораблей и искусственного интеллекта, они особенно нам важны, потому что позволяют нащупывать границы человеческого мышления и знания о мире.
Философские зомби
Концепцию философского зомби высказал австралийский исследователь сознания, философ Дэвид Чалмерс. Он предложил провести мысленный эксперимент — представить себе ничем физиологически не отличимое от нас с вами человеческое существо, но лишенное опыта сознания. Собственно, это и будет зомби. Вести он будет себя точно так же как и мы.
     Например, если его ущипнуть, он вскрикнет и одернет руку, хотя боли на самом деле не почувствует. В этом довольно незамысловатом мысленном эксперименте Чалмерс поднимал вопрос о дуализме тела и разума, возражая против чрезмерного физикализма.
     Однако в научно-философской среде вокруг этого мысленного эксперимента сегодня ломают копья не меньше, чем в античной Греции вокруг вопроса об «ощипанной курице». Причем, до такой степени, что появилась даже целая типология философских зомби: поведенческие зомби, бездушные, неврологические…
     На этом фоне концепция целой вселенной, где параллельно с нами обитают зомби, большого удивления уже не вызывает. Сам Чалмерс является большим поклонником «научного юмора», коллекционером анекдотов и забавных историй, происходивших с учеными и философами. Но кто же мог предположить, что его ироничная метафора вызовет многолетний и серьезный научно-философский спор?
Вечное возвращение
Мифологическое мышление устроено таким образом, что линейное время воспринимается как частный и весьма ограниченный случай тотальной цикличности. Когда мы рассуждаем о природе времени, то неизбежно приходим к мысли о «начале начал».
     Таким образом в современной науке появилась космологическая модель Большого взрыва, которая в сущности, мало чем отличается от архаических космогоний: Теория Большого взрыва неразрывно связана с теорией Большого сжатия, представляющей его полную противоположность.
     То есть однажды, начав расширяться из бесконечно плотной точки, Вселенная под воздействием гравитации рано или поздно замедлится и снова начнет сокращаться до бесконечно малой точки. Как тут не вспомнить о китайском мифе о «пульсирующей вселенной» или миф о вечном возвращении, который с легкой руки Фридриха Ницше занял одно из центральных мест в европейской и мировой культуре.
     Но и в рамках ньютоновской космологии существуют вполне научные доказательства математической определенности «вечного возвращения». Поэтому, говоря о научном мышлении, не спешите расставаться с мифом.
Научная демонология
Для наиболее известных мыслительных экспериментов ученые не смогли придумать ничего лучшего, как определить их в качестве демонов, названных именами своих создателей. Так, в научном обиходе существуют вполне на законных основаниях демон Максвелла, демон Лапласса, демон Дарвина, демон Декарта…
     По смыслу эти демоны вряд ли напоминают дьявола или беса из христианской мифологии. Скорее, они близки к своему изначальному смыслу, то есть чему-то тому, что мы склонны обозначать римским словом «гений» — духи-хранители чего-либо: человека, местности, очага…
     Собственно, когда мы говорим о гениальности, то это значит, что с нашим гением у нас сложились теплые, дружеские отношения. Демон Максвелла — это микроскопическое воображаемое существо, которое в специальном контейнере сортирует молекулы, быстрые — в помещение наполненное газом, медленные — в область полного вакуума.
     В результате его деятельности система упорядочится и нарушит второй закон термодинамики, что, гипотетически, открывает возможность создания вечного двигателя. Этот максвелловский демон оказался самым популярным из всех своих собратьев.
     И, несмотря на то, что невозможность его существования считается доказанной, призрак продолжает жить в научном фольклоре и современной культуре: начиная от Станислава Лема и братьев Стругацких и заканчивая мифологией компьютерных игр.

Текст публикуется по huxleў

Шариковы XXI века: кто и зачем скрещивает человека и животных?

Картинка: Собачье сердце

В повести Михаила Булгакова Собачье сердце профессор Преображенский с целью улучшения человеческой породы создал гибрид собаки и человека.
     Уже тогда идея скрещивания людей с животными многим не казалась безумной. Подобные эксперименты легально и нелегально проводились в разные годы в разных странах.
     В апреле 2021 мир узнал, что китайские ученые впервые в истории смогли создать вполне жизнеспособного Шарикова. Правда, место собаки заняла обезьяна.
Клетки человека и макаки подружились
В апреле научный журнал Cell опубликовал подробное сообщение о том, что молекулярным биологам наконец-то удалось создать жизнеспособный зародыш, который соединяет в себе клетки человека и макак-крабоедов.
     Сами по себе такие попытки не уникальны. Однако ранее подобные гибриды были неустойчивы. До тех пор, пока в Китае не придумали прибор, с помощью которого можно поддерживать жизнедеятельность зародышей обезьян вне материнской утробы на протяжении достаточно долгого времени.
     Биологи создали несколько сотен зародышей макак и ввели в каждый из них по 25 стволовых клеток человека. В отличие от предыдущих экспериментов, значительная часть эмбрионов не погибала, а нормально развивалась дальше в течение 2 — 3 недель. При этом человеческий компонент не отторгался и доля человеческих клеток в эмбрионах почти не падала.
     Ученым удалось установить новые цепочки генов и типы взаимодействия клеток, отличные от тех, что функционируют в зародышах человека и макак. То есть, теперь можно понять, что раньше мешало клеткам человека встраиваться в другие типы зародышей и устранить это препятствие. А значит, не за горами время, когда жизнеспособных «шариковых» можно будет делать не только из макак-крабоедов.