Веселая наука

Иконка: Аннотация Фридрих Ницше

Пятая книга. Мы, бесстрашные

Carcasse, tu trembles? Tu tremblerais bien
Davantage, si tu savais, ou je te mene

347. Верующие и их потребность в вере

Насколько некто нуждается в вере, чтобы преуспевать, в какой мере ему необходимо иметь нечто прочное, что он не хотел бы расшатать, так как держится за него, — это и является показателем его силы. Еще и сегодня, как нам кажется, большинство обитателей старой Европы нуждается в христианстве: оттого оно все еще находит веру. Ибо таков уж человек: можно было бы тысячекратно опровергнуть перед ним любой догмат веры, — но если бы он нуждался в нем, он все снова и снова считал бы его истинным – согласно тому знаменитому доказательству силы, о котором говорит Библия. В метафизике нуждаются еще некоторые; но и то буйное желание достоверности, которое нынче на научно-позитивистский лад разряжается в широких массах, желание знать что-либо наверняка – и оно оказывается все еще поиском поддержки, опоры, короче, тем инстинктом слабости, который если и не создает, то консервирует религии, метафизики, убеждения всякого рода. В действительности над всеми этими позитивистскими системами чадит дым известного пессимистического помрачения, какая-то усталость, фатализм, разочарование, страх перед новым разочарованием – или выставляемая напоказ злоба, дурное настроение, анархизм негодования и всякого рода симптомы или маскарады расслабленности. Даже та запальчивость, с которой наши смышленнейшие современники забиваются в жалкие углы и щели, например в патриотщину, или в эстетические подпольные исповедания по типу парижского naturalisme, или в нигилизм петербургского образца, — даже эта запальчивость свидетельствует прежде всего о потребности в вере, в поддержке, в хребте, в опоре… Вера всегда больше всего жаждется, упорнее всего взыскуется там, де недостает воли: ибо воля, как аффект повеления, и есть решительный признак самообладания и силы. Это значит: чем меньше умеет некто повелевать, тем назойливее влечется он к тому, кто повелевает, и повелевает строго, — к Богу, монарху, званию, врачу, духовнику, догме, партийной совести. Из чего, пожалуй, следовало бы вывести, что причина возникновения и внезапное распространение обеих мировых религий, буддизма и христианства, заключались главным образом в чудовищном заболевании воли. И так оно и было на самом деле: обе религии обнаружили некое влекомое больной волею в абсурд, доходящее до отчаяния стремление к ты должен, обе религии были учителями фанатизма в периоды расслабления воли и обернулись для неисчислимого множества людей взысканием опоры, новой возможности, смакованием самого взыскания. Фанатизм и есть та самая единственная сила воли, к которой могут быть приведены слабые и неуверенные, некоего рода гипнотизирование всей чувственно-интеллектуальной системы в угоду изобильному питанию одной-единственной точки зрения и чувства, которая отныне начинает доминировать, — христианин называет ее своей верой. Всюду, где человек приходит к основополагающему убеждению, что им должны повелевать, он становится верующим; можно было бы, напротив, вообразить себе некую радость и силу самоопределения, некую свободу воли, при которой ум расстается со всякой верой, со всяким желанием достоверности, полагаясь на свою выучку и умение держаться на тонких канатах и возможностях и даже танцевать еще над пропастями. Такой ум был бы свободным умом par excellence.
Иконка: К содержанию

348. О происхождении ученых

Ученый вырастает в Европе из всякого рода сословий и в условиях общества, словно некое растение, не нуждающееся ни в какой специфической почве; оттого, по сути дела и непроизвольно, он принадлежит к носителям демократической идеи. Но это происхождение выдает себя. Если обладаешь несколько обостренным зрением, чтобы уличать и накрывать с поличным в ученой книге, в научном трактате интеллектуальную идиосинкразию ученого – каждый ученый имеет таковую, — то почти всегда обнаружишь за нею предысторию ученого, его семью, особливо же семейные занятия и профессиональные уклоны. Где чувство выражается в словах:

   теперь это доказано, теперь я с этим покончил,

там по обыкновению в крови и инстинктах ученого присутствует предок, который и одобряет со своей точки зрения проделанную работу, — вера в доказательство есть только симптом того, что в каком-либо трудолюбивом роду исстари рассматривалось как хорошая работа. Пример: сыновья регистраторов и канцелярских писарей всякого рода, главная задача которых всегда состояла в том, чтобы приводить в порядок разнообразный материал, распределять его по ящикам, вообще схематизировать, в случае если они делаются учеными, обнаруживают предрасположенность к тому, чтобы считать какую-нибудь проблему почти решенной, раз им удалось ее схематизировать. Есть философы, которые, по существу, суть только схематические головы – у них формальный навык отцовского ремесла стал внутренним содержанием. Талант к классификациям, к таблицам категорий выдает кое-что; нельзя безнаказанно быть чадом своих родителей. Сын адвоката должен будет и в качестве исследователя быть адвокатом: он старается в первом заходе оказаться правым, а во втором, пожалуй, быть правым. Сыновей протестантских священников и школьных учителей узнают по наивной уверенности, с которою они, будучи учеными, считают свое дело уже доказанным, если только оно изложено ими от сердца и с теплотою: они основательно привыкли к тому, что им верят, — у их отцов это было ремеслом! Еврей, напротив, сообразно кругу занятий и прошлому своего народа как раз меньше всего привык к тому, чтобы ему верили: взгляните с этой точки зрения на еврейских ученых – они все возлагают большие надежды на логику, стало быть, на принуждение к согласию посредством доводов; они знают, что с нею они должны победить даже там, где против них налицо расовая и классовая ненависть, где им неохотно верят. Ведь нет ничего демократичнее логики: для нее все на одно лицо, и даже кривые носы она принимает за прямые.
Иконка: К содержанию

349. Еще раз происхождение ученых

Хотеть сохранить самого себя есть выражение бедственного состояния, некоего ограничения основного импульса собственной жизни, восходящего к расширению власти и в этом волении довольно часто подвергающего сомнению чувство самосохранения и жертвующего им. Пусть сочтут это за симптом, когда отдельные философы, как, например, чахоточный Спиноза, усматривали, должны были усматривать решающее значение именно в так называемом импульсе самосохранения: это были люди, находившиеся как раз в бедственном состоянии. Что наше современное естествознание столь основательно спуталось со спинозовской догмой – это коренится, по-видимому, в происхождении большинства естествоиспытателей: они принадлежат в этом отношении к народу, их предки были бедными и незначительными людьми, которые слишком хорошо и сблизи знали тяготы хлеба насущного. От всего английского дарвинизма отдает как бы удушливой атмосферой английского перенаселения, как бы мелколюдным запахом нужды и тесноты.. Но в качестве естествоиспытателя нужно было выйти из своего человеческого закутка – а в природе царит не бедственное состояние, но изобилие, расточительность, доходящая даже до абсурда. Борьба за существование есть лишь исключение, временное ограничение воли к жизни; великая и малая борьба идет всегда за перевес, за рост и распределение, за власть, сообразно воле к власти, которая и есть как раз воля к жизни.
Иконка: К содержанию

350. К чести homines religiosi

Вполне очевидно, что борьба против церкви является между прочим – ибо она означает многое – и борьбой более пошлых, довольных, доверчивых, поверхностных натур против господства более сложных, более глубоких, более созерцательных, стало быть, против более злых и подозрительных людей, которые сочетали длительное подозрение относительно ценности существования с размышлениями о собственной своей ценности: общий инстинкт народа, его чувственная веселость, его доброе сердце восстали против них. Вся римская церковь покоится на южном недоверии к при роде человека, которое Севером искони понималось фальшиво: с таким недоверием получил европейский Юг наследство глубокого Востока, доисторической, таинственной Азии и ее контемпляций. Уже протестантизм есть народный бунт в пользу простодушных, чистосердечных, поверхностных натур; но только французская революция окончательно и торжественно вложила скипетр в руки доброго человека.
Иконка: К содержанию

351. К чести священнических натур

Я думаю, что от того, что разумеет под мудростью народ, — от той умной коровьей безмятежности, той набожности и пасторской кротости, которая лежит на лугу и серьезно и жующе взирает на жизнь, — именно от этого философы чувствовали себя наиболее отстоящими, вероятно, потому, что были для этого недостаточно народом, недостаточно сельскими пасторами. И, конечно, они позже всех примирятся с мыслью, что народ мог бы понять кое-что из того, что как нельзя дальше отстоит от него, — великую страсть познающего, который постоянно живет, должен жить в грозовом облаке высочайших проблем и тягчайших ответственностей. Народ чтит совершенно иной сорт человека, когда со своей стороны составляет себе идеал мудреца, и тысячекратно в этом прав, осыпая лучшими словами и почестями как раз этого сорта людей: кроткие, серьезно-глуповатые и непорочные священнические натуры и все им родственные – им воздается хвала в народном благоговении перед мудростью. И кому же еще следовало бы народу быть более благодарным, как не этим людям, которые принадлежат к нему и из него выходят, но в качестве посвященных, избранных, принесенных в жертву ради его блага – сами они верят в то, что были принесены в жертву Богу, — перед которыми он может безнаказанно изливать свое сердце, с помощью которых может избавляться от своих тайн, своих забот и сквернот. Здесь распоряжается великая нужда: и для душевных нечистот потребны сточные канавы и чистая, очистительная вода в них, потребны стремительные потоки любви и сильные, смиренные, чистые сердца, которые самоотверженно готовят себя к подобной службе необщественного попечения о здоровье, — ибо это есть жертва, священник есть и остается человеческой жертвой… Народ воспринимает таких принесенных в жертву, притихших, серьезных людей веры как мудрых, т.е. ставших знающими, как надежных в сравнении с собственной его ненадежностью: кто бы мог лишить его слова и этого благоговения? – Но – что справедливо и в обратном порядке – среди философов также и священник считается еще народом, а не знающим. Прежде всего потому, что и сами они не верят в знающих, и уже от этой веры и этого суеверия на них самих несет народом. Скромность изобрела в Греции слово философ и уступила комедиантам ума роскошную спесь называть себя мудрыми – скромность таких страшилищ гордости и самообладания, как Пифагор, как Платон…
Иконка: К содержанию

352. Насколько еще можно обойтись без морали

Обнаженный человек вообще постыдное зрелище – я говорю о нас, европейцах. Допустим, что какое-то веселое общество за обеденным столом вдруг увидело бы себя раздетым догола коварной выходкой какого-нибудь волшебника; я полагаю, что исчезло бы не только веселье и самый сильный аппетит, — по-видимому, мы, европейцы, вовсе не можем обойтись без того маскарада, который называется одеждой. Не должно ли иметь столь же прочные основания и одеяние моральных людей, их закутывание в моральные формулы и правила приличия, вся благонамеренная подтасовка наших поступков под понятия долг, добродетель, чувство солидарности, порядочность, самоотверженность? Не то чтобы я думал, что здесь маскируется в нас какая-то человеческая злоба и низость, короче, скверный дикий зверь; напротив, моя мысль в том, что мы именно в качестве ручных зверей являем собою постыдное зрелище и нуждаемся в моральном одеянии, — что внутренний мир человека в Европе давно уже не в такой степени скверен, чтобы выставляться напоказ. – Европеец одевается в мораль, так как он стал больным, немощным, увечным зверем, имеющим все основания быть ручным, так как он – почти уродец, нечто недоделанное, слабое, неуклюжее… Не ужас, внушаемый хищным зверем, находит моральное одеяние необходимым, но стадное животное со своей глубокой посредственностью, боязнью и скукой от самого себя.

   Мораль наряжает европейца

– сознаемся в этом! – во что-то более благородное, более значительное, более импозантное, в божественное
Иконка: К содержанию

Фридрих Ницше. Веселая наука. Первая книга   Вторая книга    Третья книга   Четвертая книга   Пятая книга   Страницы   27   28   29   30   31

Высоты и глубины

   Схема 2010-го несколько устаревшая: в стратосфере уже даже гамбургеры побили рекорд американского парашютиста Дж. Киттингера, а Ф. Баумгартнер поднялся на стратостате до высоты 39 км. Скорость его полета с парашютом превысила скорость звука.

Картинка: Высоты и глубины

Публикуется по Prikolov.NET

Alice. Динь-динь лингвистика

Картинка: Динь-динь лингвистика

   Вопрос возникновения языка в некоторой мере сопоставим с вопросом появления человека: кто-то считает, что это дар, данный Богом, кто-то же придерживается мнения, что это результат миллионов лет естественного отбора. Но откуда возник язык как таковой? Что считать его началом?
   Существует масса книг, освещающих данную тему исключительно скучно и заумно. Но есть как минимум несколько необычных трактовок. Вот профессор Университета Западного Вашингтона Эдвард Вайда в своём исследовании Лингвистика 201: происхождение языка рассматривал четыре имитационные гипотезы: динь-динь, ка-ка, гав-гав и да-да/
   В гипотезе динь-динь основой служит звукоподражание, то есть, согласно данной версии язык начался тогда, когда человек попытаться дать именование тому, что он делает в повседневной жизни, воспроизводя услышанное. Среди примеров в этой гипотезе – бум и тыдыщь.
   Основой гипотезы ка-ка служит рефлекторная человеческая речь. Взаимодействие человеческих эмоций и языка в тандеме дают реакцию ай-яй-яй на боль или ха-ха для выражения счастья. Здесь, однако, спорным является вопрос о выражении одной и той же эмоции различными способами в разных языках, например, русское ай-яй-яй равнозначно английскому ауч.
   Сторонники самой популярной гипотезы гав-гав предполагают, что язык изначально – это имитация звуков животных. Как и в случае с предыдущей гипотезой, есть спорный аспект: в русском языке свинья делает хрю-хрю, в английском – оньк-оньк, в японском и вовсе оиии-оиии.
   Гипотеза да-да говорит о том, что язык создавался в качестве поддержки жестам. Таким образом, чтобы лучше продемонстрировать значение вслед за жестами, звуки прогрессировали и образовывали различные слова.

Текст публикуется по Бюро переводов Золотая лань

Из Андрея Козака

Новости национальных академий наук
   Абхазские ученые обнаружили гормон, отвечающий за форму ушей у сусликов. Но вот результаты опытов по оплошности положили в ящик с апельсинами, который, увы, исчез в неизвестном направлении…
   Американские ученые научили пчел в штате Невада собирать уран. Всего за день покойные насобирали нужную для создания бомбы критическую массу.
   На заседании Академии Наук Украины доцент Опупенко продемонстрировал работу прибора, парализующего речевую функцию человека. Возмущенные академики заявили, что прибор им очень понравился.
   Египетские ученые опровергли свою же информацию об обнаружении переходного звена от русалки к человеку. Найденное ими в Ниле тело оказалось утопленником, в ногу которому вцепился крокодил.
   Монгольские ученые пришли к выводу, что динозавры вымерли в силу преклонного возраста. Ведь самому молодому из них сегодня было бы миллион лет.
   Российские ученые открыли вакцину бессмертия. Первые образцы лекарства уже помещены в яйцо и отправлены для испытаний на необитаемый остров в море.
   Чукотскими учеными доказана слабая эффективность стиральных машин по сравнению с оленями. Например, за сутки исследований академик Чан Ы.Ы. Однакоу сумел преодолеть на такой машине чуть больше ста метров, а в то же время на оленях его ассистент доехал аж до Тихого океана.
   Шведские ученые решили скрестить слона с конем с целью посмотреть, что получится. И что бы вы думали? Либеральные, казалось бы, шведские загсы отказались регистрировать этот странный союз.

Текст публикуется по Андрей Козак