Веселая наука

Иконка: Аннотация Фридрих Ницше

Пятая книга. Мы, бесстрашные

Carcasse, tu trembles? Tu tremblerais bien
Davantage, si tu savais, ou je te mene

343. Какой толк в нашей веселости

Величайшее из новых событий – что Бог умер и что вера в христианского Бога стала чем-то не заслуживающим доверия – начинает уже бросать на Европу свои первые тени. По крайней мере, тем немногим, чьи глаза и подозрение в глазах достаточно сильны и зорки для этого зрелища, кажется, будто закатилось какое-то солнце, будто обернулось сомнением какое-то старое глубокое доверие: с каждым днем наш старый мир должен выглядеть для них все более закатывающимся. Более подозрительным, более чуждым, более дряхлым. Но в главном можно сказать: само событие слишком еще велико, слишком отдаленно, слишком недоступно восприятию большинства, чтобы и сами слухи о нем можно было считать уже дошедшими, — не говоря о том, сколь немногие ведают еще, что, собственно, тут случилось и что впредь с погребением этой веры должно рухнуть все воздвигнутое на ней, опиравшееся на нее, вросшее в нее, — к примеру, вся наша европейская мораль. Предстоит длительное изобилие и череда обвалов, разрушений, погибелей, крахов: кто бы нынче угадал все это настолько, чтобы рискнуть войти в роль учителя и глашатая этой чудовищной логики ужаса, пророка помрачения и солнечного затмения, равных которым, по-видимому, не было еще на земле?.. Даже мы, прирожденные отгадчики загадок, мы, словно бы выжидающие на горах, защемленные между сегодня и завтра и впрягшиеся в противоречие между сегодня и завтра, мы, первенцы и недоноски наступающего столетия, на лица которых должны были бы уже пасть тени из ближайшего затмения Европы: отчего же происходит, что даже мы, без прямого участия в этом помрачении, прежде всего без всякой заботы и опасения за самих себя, ждем его восхождения? Быть может, мы еще стоим слишком под ближайшими последствиями этого события – и эти ближайшие последствия, его последствия, вовсе не кажутся нам, вопреки, должно быть, всяким ожиданиям, печальными и мрачными, скорее, как бы неким трудно описуемым родом света, счастья, облегчения, просветления, воодушевления, утренней зари… В самом деле, мы, философы и свободные умы, чувствуем себя при вести о том, что старый Бог умер, как бы осиянными новой утренней зарею; наше сердце преисполняется при этом благодарности, удивления, предчувствия, ожидания, — наконец, нам снова открыт горизонт, даже если он и затуманен; наконец, наши корабли снова могут пуститься в плавание, готовые ко всякой опасности; снова дозволен всякий риск познающего; море, наше море снова лежит перед нами открытым; быть может, никогда еще не было столь открытого моря.
Иконка: К содержанию

344. В какой мере и мы еще набожны

В науке убеждения не имеют никакого права гражданства, так – и вполне основательно – принято говорить: лишь когда эти убеждения решаются снизойти до скромного уровня гипотезы, временной рабочей точки зрения, регулятивной фикции, им разрешается доступ в область познания и даже право на определенное достоинство в ней – при условии постоянного пребывания под полицейским присмотром, под надзором полиции недоверия. – Но в более точном разгляде не означает ли это: лишь когда убеждение перестает быть убеждением, оно вправе притязать на вход в науку? Разве дисциплина научного ума не начинается с того, что не позволяешь себе больше никаких убеждений?.. Так оно, по-видимому, и есть: остается лишь спросить, не должно ли уже наличествовать некое убеждение, чтобы эта дисциплина могла вообще начаться, а именно убеждение, столь властное и безусловное, что приносящее себе в жертву все прочие убеждения. Очевидно, сама наука покоится на вере; не существует никакой беспредпосылочной науки. Вопрос, нужна ли истина, должен быть не только заведомо решен в утвердительном смысле, но и утвержден в такой степени, чтобы в нем нашли свое выражение тезис, вера, убеждение:

   нет ничего более необходимого, чем истина, и в сравнении с нею все прочее имеет лишь второстепенное значение.

– Эта безусловная воля к истине: что она такое? Есть ли это воля не давать себя обманывать? Есть ли это воля самому не обманывать? Как раз на этот последний лад и могла бы толковаться воля к истине: предположив, что обобщение я не хочу обманывать включает в себя и частный случай:

   я не хочу обманывать себя.

Но отчего не обманывать? Но отчего не давать обманывать себя? – Заметьте, что доводы в пользу первого суждения лежат в совершенно иной области, чем доводы в пользу второго: не хотят обманываться, предполагая, что быть обманутым вредно, опасно, губительно; в этом смысле наука была бы дотошной смышленостью, осторожностью, пользой, против которой, впрочем, можно было бы по праву возразить: как? действительно ли не-хотеть-давать-себя-обманывать менее вредно, менее опасно, менее губительно? Что знаете вы загодя о характере бытия, чтобы быть в состоянии решать, где больше выгоды: в безусловно ли недоверчивом или в безусловно доверчивом? А в случае, если необходимо и то и другое, большое доверие и большое недоверие, — откуда могла бы наука почерпнуть свою безусловную веру, свое убеждение, на котором она покоится, что истина важнее всякой другой вещи, даже всякого другого убеждения? Этого-то убеждения и не могло возникнуть там, где истина и неистина постоянно обнаруживают свою полезность, как это и имеет место в данном случае. Стало быть, вера в науку, предстающая нынче неоспоримой, не могла произойти из такой калькуляции выгод – скорее вопреки ей, поскольку вере этой постоянно сопутствовали бесполезность и опасность воли к истине, истине любой ценой. Любой ценой: о, мы понимаем это достаточно хорошо, после того как нам довелось принести на сей алтарь и закласть на нем все веры, одну за другой! – Следовательно, воля к истине означает: не я не хочу давать себя обманывать, а – безальтернативно –

   я не хочу обманывать, даже самого себя: и вот мы оказываемся тем самым на почве морали. Почему ты не хочешь обманывать?

в особенности если видимость такова – а видимость как раз такова! – что жизнь основана на видимости, я разумею – на заблуждении, обмане, притворстве, ослеплении, самоослеплении, и что, с другой стороны, фактически большой канон жизни всегда по большому счету обнаруживался на стороне. Такое намерение, пожалуй, могло бы быть, мягко говоря, неким донкихотством, маленьким мечтательным сумасбродством; но оно могло бы быть и чем-то более скверным, именно, враждебным жизни, разрушительным принципом… Воля к истине – это могло бы быть скрытой волей к смерти. – Таким образом, вопрос, зачем наука, сводится к моральной проблеме: к чему вообще мораль, если жизнь, природа, история неморальны? Нет никакого сомнения, что правдивый человек, в том отважном и последнем смысле слова, каким предполагает его вера в науку, утверждает тем самым некий иной мир, нежели мир жизни, природы и истории; и коль скоро он утверждает этот иной мир – как? не должен ли он как раз тем самым отрицать его антипод, этот мир – наш мир?.. Теперь уже поймут, на что я намекаю: именно, что наша вера в науку покоится все еще на метафизической вере, — что даже мы, познающие нынче, мы, безбожники и антиметафизики, берем наш огонь все еще из того пожара, который разожгла тысячелетняя вера, та христианская вера, которая была также верою Платона, — вера в то, что Бог есть истина, что истина божественна… А что, если именно это становится все более и более сомнительным, если ничто уже не оказывается божественным, разве что заблуждением, слепотою, ложью, — если сам Бог оказывается продолжительнейшей нашей ложью?
Иконка: К содержанию

345. Мораль как проблема

Дефицит личности мстит за себя повсюду; расслабленная, невзрачная, потухшая, отрекающаяся от самой себя и отрицающая себя личность не годится уже ни на что хорошее – меньше всего на философию. Самоотверженность ни во что не ставится на небе и на земле; все великие проблемы требуют великой любви, а на нее способны только сильные, цельные, надежные умы, плот но прилегающие к самим себе. Крайне существенная разница, относится ли мыслитель к своим проблемам лично, видя в них свою судьбу, свою нужду и даже свое величайшее счастье, или безлично: именно, умея лишь ощупывать их и схватывать щупальцами холодной, любопытной мысли. В последнем случае ничего не выходит, это уже можно обещать наверняка: ибо великие проблемы, если даже допустить, что они дают себя схватывать, не дают себя удерживать лягушкам и мямлям, таков уж их вкус от вечности, — вкус, который, впрочем, они разделяют со всеми добросовестными самками. – Как же случилось, что я еще не встречал, даже в книгах, никого, кто относился бы к морали с такой личной установкой, кто признавал бы мораль проблемой, а эту проблему своей личной нуждой, мукой, сладострастием, страстью? Явное дело, мораль до сих пор вовсе не была проблемой; скорее всего чем-то, в чем находили общий язык после всяческих подозрений, раздоров, противоречий, — священным местом мира, где мыслители отдыхали, облегченно вздыхали, оживали даже от самих себя. Я не вижу никого, кто отважился бы на критику моральных ценностных суждений; от меня ускользают здесь даже попытки научного любопытства, избалованного обольстительного воображения, присущего психологам и историкам, которое с легкостью предупреждает проблему и схватывает ее на лету, не зная даже толком, что тут схвачено. Мне едва удалось изыскать некоторые скудные наметки к созданию истории возникновения этих чувств и оценок: в одном отдельном случае я приложил все усилия, чтобы возбудить склонность и способность к такого рода истории, — тщетно, как мне кажется теперь. От этих историков морали мало толку: обыкновенно они и сами все еще простодушно подчиняются некоторой морали и составляют, сами того не зная, ее свиту и щитоносцев; таково разделяемое ими народное суеверие, и поныне столь чистосердечно оговариваемое христианской Европой, будто характерная черта морального поступка заключается в самоотверженности, самоотрицании, самопожертвовании или в сочувствии, сострадании. Их расхожая ошибка произвольного основания сводится к тому, что они утверждают какой-то consensus народов, по крайней мере прирученных народов, относительно известных положений морали и выводят отсюда ее безусловную обязательность, даже для нас с тобой, или, напротив, открыв истину, что у различных народов моральные оценки по необходимости различны, они заключают о необязательности всякой морали: и то и другое – большое ребячество. Ошибка более утонченных среди них заключается в том, что они обнаруживают и критикуют глупые, быть может, мнения какого-либо народа о своей морали или людей о всякой вообще человеческой морали, стало быть, о ее происхождении, религиозной санкции, суеверии свободной воли и т.п., и воображают тем самым, что раскритиковали саму мораль. Но значимость предписания

   ты должен

существенно иная и нисколько не зависит от всяческих мнений о ней и от сорняка заблуждений, которым она, должно быть, поросла: это столь же несомненно, как и то, что ценность какого-либо медикамента для больного совершенно независима от того, думает ли больной о медицине научно или как старая дева. Мораль могла бы вырасти даже из заблуждения: но и этим осознанием проблема ее ценности вовсе не была бы затронута. – Итак, никто до сих пор не апробировал еще ценности того прославленнейшего из всех лекарств, которое называется моралью: для этого нужно первым делом – поставить эту ценность под вопрос. Ну что ж! Это как раз и есть наше дело.
Иконка: К содержанию

346. Наш вопросительный знак

Но вы не понимаете этого? В самом деле, нужно приложить усилия, чтобы понять нас. Мы ищем слов, возможно, мы ищем и ушей. Кто же мы такие? Если бы нам вздумалось назвать себя просто старым выражением безбожники, или неверующие, или же имморалисты, мы далеко бы еще не считали себя названными: мы – все это вместе в слишком поздней стадии, слишком поздней, чтобы было понятно, чтобы вы смогли понять, господа зеваки, каково у нас на душе. Нет! Мы уже свободны от горечи и страсти вырвавшегося на волю, который рассчитывает сделать себе из своего неверия еще одну веру, цель, даже мученичество! Мы ошпарены кипятком познания и до очерствелости охлаждены познанием того, что в мире ничто не свершается божественным путем, ни даже по человеческой мере – разумно, милосердно или справедливо: нам известно, что мир, в котором мы живем, небожествен, неморален, бесчеловечен, — мы слишком долго толковали его себе ложно и лживо, в угоду нашему почитанию и, значит, в угоду некоей потребности. Ибо человек – почитающее животное! Но он и недоверчивое животное: и то, что мир не стоит того, во что мы верили, оказывается едва ли не самым надежным завоеванием нашей недоверчивости. Сколько недоверчивости, столько и философии. Мы, пожалуй, остерегаемся сказать, что он стоит меньшего: нам теперь кажется даже смешным, когда человек пытается изобретать ценности, превосходящие ценность действительного мира, — от этого-то мы и отступились, как от распутного блуждения человеческого тщеславия и неразумия, которое долго не признавалось за таковое. Свое последнее выражение оно нашло в современном пессимизме, а более старое, более сильное – в учении Будды; также и христианство содержит его, конечно в более сомнительном и двусмысленном виде, но оттого ничуть не менее соблазнительном. Вся установка человек против мира, человек, как мироотрицающий принцип, человек, как мера стоимости вещей, как судья мира, который в конце концов кладет на свои весы само бытие и находит его чересчур легким, — чудовищная безвкусица этой установки, как таковая, осознана нами и опротивела нам: мы смеемся уже, когда находим друг подле друга слова человек и мир, разделенные сублимированной наглостью словечка и! Но как? Не продвинулись ли мы, именно как смеющиеся, лишь на шаг дальше в презрении к человеку? И, стало быть, и в пессимизме, в презрении к постижимому нами бытию? Не впали ли мы тем самым в подозрение относительно противоположности между миром, в котором мы до сих пор обитали с нашими почитаниями, — ради которого мы, возможно, и выносили жизнь, — и другим миром, который есть мы сами: беспощадное, основательное, из самих низов идущее подозрение относительно нас самих, которое все больше, все хуже овладевает нами, европейцами, и с легкостью могло бы поставить грядущие поколения перед страшным или – или: отбросьте или свои почитания, или – самих себя! Последнее было бы нигилизмом; но не было ли и первое – нигилизмом? – Вот наш вопросительный знак.
Иконка: К содержанию

Фридрих Ницше. Веселая наука. Первая книга   Вторая книга    Третья книга   Четвертая книга   Пятая книга   Страницы   27   28   29   30   31   32

Джордж Харт. Математически правильный завтрак

Окончание К началу
   Если разрез будет сделан аккуратно, то половинки будут конгруэнтны. Они имеют одну и ту же хиральность.
   Можно поджарить их на гриле, периодически передвигая части, чтобы поверхность была подогрета равномерно.

Картинка: Математически правильный завтрак

   UPD: Автор перевода попробовал проследовать инструкции статьи, и вот что получилось:

Картинка: Математически правильный завтрак

   Для тех, кому недостаточно этой инструкции, смотрите видео:

Публикуется по Вконтакте
Картинка: Чертова задница

В Чёртовой заднице

Умный
   — Ты сильный, ты справишься!
   — Я умный, я даже не возьмусь.
Ясновидящий выиграл в лотерею
   Прежде чем потратить деньги за услуги ясновидящих, экстрасенсов, колдуний и прочих шарлатанов, хорошенько подумайте, а почему мы никогда не видим газетных заголовков:
   Ясновидящий выиграл в лотерею?!
Вечный двигатель
   Попробуйте на каждой из сторон листа или картонки написать
   Переверни!
   Офигительный вечный двигатель получится!
Ты что-нибудь понимаешь?
   Встречаются два экономиста. Заговорили, естественно, про кризис.
   Один:
   — Ты что-нибудь понимаешь?
   Второй:
   — Я тебе сейчас объясню…
   — Стоп! Объяснить я могу и сам. Ты что-нибудь понимаешь?
Смертельный високосный год
   — Говорят, что в високосный год смертей больше.
   — Абсолютно верно. Примерно на 1/365.
Родилась дочь
   Ассистент сообщает профессору:
   — Только что позвонили из роддома и сказали, что у вас родилась дочь.
   Профессор, не отрываясь от работы:
   — Сообщите, пожалуйста, об этом моей супруге.
Прогноз погоды
   Сын спрашивает у отца-синоптика:
   — Папа, скажи, твои прогнозы всегда совпадают с погодой?
   — Прогнозы-то всегда, а вот даты нет…
Полет фотона
   — Интересный факт. Чтобы фотону долететь от ядра солнца, до края Солнца потребуется примерно год. А от солнца до Земли — 8 минут.
   — Напоминает автодороги в Москве.
Бараны и логика
   Говорят, что когда Аристотель придумал логику, он на радостях устроил пир и велел заколоть 40 баранов. С тех пор бараны логику не любят.
Расскажите Пушкину
   В институте Пушкиноведения было защищено около 1000 докторских диссертаций. У меня такое впечатление, что если они расскажут Пушкину о том, что он думал, когда писал то или иное произведение, то он будет в шоке.
В два раза теплее
   Утром было 0 градусов по Цельсию. Гидрометцентр обещает, что к вечеру станет в два раза теплее.
   Вопрос:
   какая температура будет вечером?
Логика, демагогия и философия
   Разговаривают два подвыпивших интеллигента.
   — Скажи-ка мне, — спрашивает один у другого, — а ты знаешь, в чем разница между логикой, демагогией и философией?
   — Конечно! Я тебе сейчас на простом примере объясню. Идут по улице двое — один грязный, а другой чистый. Кто из них идет в баню?
   — Грязный.
   — Правильно. Это и есть логика. Он грязный, ему надо помыться, поэтому он идет в баню.
   — А что же такое демагогия?
   — Очень просто! Я тебе на том же примере объясню. Идут двое — один грязный, другой чистый. Кто из них идет в баню? Казалось бы, грязный. Но чистый он потому и чистый, что моется. Так кто идет в баню?
   — Чистый.
   — Правильно. Это и есть демагогия.
   — А что же такое философия?
   — Я тебе на том же примере объясню. Идут двое — один грязный, другой чистый. Кто из них идет в баню?
   — Да… хрен его знает!
   — Вот. Это и есть философия!
Учимся считать
   Мой младший брат — первоклассник. Он каждое утро садится на 137-й троллейбус, потом делает пересадку на 564-й автобус, доезжает до 234-го микрорайона и идет в 1128-ю школу, чтобы научиться считать до десяти.
Ну что, изобрели Карлсона?
   Как-то встречаются генетик с физиком. Физик спрашивает у генетика:
   — Ну что, изобрели Карлсона?
   — Да.
   — И как, летает?
   — Нет, не летает, только варенье цистернами жрёт…
Потенциал
   Ученые доказали, что наш вестибулярный аппарат, для постоянного сохранения равновесия, жрет уйму ресурсов мозга. Если его отключить, высвободившийся потенциал, дает человеку огромные дополнительные возможности; поднимается тонус, возникает ощущение полета, повышается энергетика и тяга к сексу, улучшается настроение, самочувствие и т.п.
   Появляется чувство действительно полноценной жизни.
   Отключается аппарат равновесия довольно легко, можете попробовать сами, всего литр водки.
Извечный вопpос pусской интеллигенции
   Как трансформировался извечный вопрос русской интеллигенции:
   Конец XIX века: Что делать?
   Начало XX века: Что-то надо делать!
   30 — 50-е: Что делается?!
   70 — 80-е: Что поделаешь?..
   90-е: Шо за дела?!

Текст публикуется по Чёртова задница

Бездельники на государственной службе

   НИИ экономики в Риме провел анкетный опрос государственных служащих Италии. Десяти тысячам чиновников была разослана анонимная анкета с вопросами об их занятости в течение рабочего дня. Анализ анкетных данных показал, что итальянские служащие работают в течение дня… не более 2 ч. Нечего делать в своем учреждении — ответили 56% принявших участие в опросе. Лишь изредка находится какое-либо занятие для 34%. Подчиненные видят своих начальников от случая к случаю и полагают, что шефы тоже убивают время по своему усмотрению… Неудивительно, что большинство участников опроса ежедневно сокращают рабочий день часа на два: на работу приходят позже, уходят раньше, часто отлучаются.
   На вопрос, чем именно они занимаются в рабочее время, чиновники ответили так:
%
читают газеты, журналы, книги, ведут разговоры 52
улаживают личные дела по служебным телефонам 28
прочие 20
   Результаты опроса подтвердили то, что в Италии давно уже не является секретом: государственный аппарат раздут. Когда делаются попытки урезать штаты, руководители учреждений готовы лечь костьми, но не допустить этого: количество подчиненных подчеркивает значимость учреждения и влияет на размеры окладов!

Текст публикуется по Svět socialismu 1981, #1

   Для всех, желающих заняться научной деятельностью, мы советуем:

Пишите кратко!

   Практика показывает, что добиться краткости и ясности изложения текста можно, уподобив предложения математическим уравнениям.
   Чаще всего в математике мы ничего не имеем против сокращения выражений приведением к наименьшему общему знаменателю. А когда мы пишем предложение, то зачастую делаем наоборот — расширяем его, чтобы выглядеть более авторитетно.
   Вот как следует поступать, например, с длинным и путаным письмом или рукописью. Сначала быстро прочитываем, чтобы узнать, стоит ли вообще этим заниматься. Затем прочитываем, подчеркивая красным только полезные факты. Наконец тонкими линиями соединяем подлежащее, сказуемое и дополнение каждого полезного сообщения. Остальное можно опустить, ничего существенно не потеряв. С помощью такой простой процедуры 10-страничную рукопись можно свести к 10 абзацам, устранив трюизмы и общие места вроде
   в практике конструирования важно, чтобы каждый аспект проблемы тщательно рассматривался, прежде чем будет принято решение, какие параметры имеют наибольшее значение.
   Каждый может стать собственным редактором!

Текст публикуется по Production Engineering, 1980, #4